26.05.2009, 15:01 | Прес-служба

Сьогодні ще один урок української історії з народних уст. Нашу історію, нарешті пишуть не чужинці і не політичні конн’юнкруники, а ми самі. Кожен про своє, пережите, що вчора іще трималося в підсвідомості за стома замками. Юрій Галабурда, доктор наук із Києва:

Сьогодні ще один урок української історії з народних уст. Нашу історію, нарешті пишуть не чужинці і не політичні конн’юнкруники, а ми самі. Кожен про своє, пережите, що вчора іще трималося в підсвідомості за стома замками.
 Юрій Галабурда, доктор наук із Києва:

 «За свої 70 літ я багато що бачив і пережив разом з моїми дорогими волиняками (родом я з Дерманя, що на Рівненщині). Не раз чув на свою адресу «бандеровец», мовлене з ненавистю на Донбасі, де я п`ять років працював (1957-1961). А для багатьох у Києві, де я живу і працюю з 1969 року, навіть для деяких моїх співробітників з академічного інституту, я – націоналіст. Обома цими званнями я пишаюся до глибини душі. Мої мама і тато були справжніми націоналістами. Певно, я не «дотягую» до їхнього рівня, кажу це з соромом, але стараюсь.
  Мій тато, отець Андронік, мав зв`язок з ОУН. Про нього, мабуть, десь дізнався німецький сільський староста, як виявилося згодом, підпільний більшовик. От він і продав німцям тата, а ті його розстріляли в Ізяславській тюрмі Хмельницької області, коли йому було всього 28 років. Ось Вам ще один приклад диявольської спілки комуністів і фашистів.
  Моя мама Надія була в «Просвіті». Мала чудовий голос і неабиякі артистичні дані, співала в хорі, виступала в аматорському драмгуртку села. Та все те разом зі здоров`ям розчинилося у мороці важкого колгоспного життя. Менше року не дожила матуся, щоб побачити над рідним Дерманем наш синьо-жовтий прапор. Пробачте за цей розлогий відступ, але все те мені дуже болить, коли уже в незалежній Україні мільйони людей не розуміють того щастя жити у своїй державі, за яку заплачено дорогою ціною.
  А зараз про Донбас і Харків. Донбас 60-х років минулого століття я знаю. Дорогий він мені, адже в ньому я стрічав своє 20-ліття. По своїй молодості тоді я не зумів усвідомити, як він зросійщується, спивається, поступово падає у бездуховну прірву. Коли-не-коли одержую тепер листи з Донбасу від товариша по роботі Кочура Григорія. В ті далекі вже роки ми спілкувалися тільки українською мовою. І ось тепер цей полтавець пише мені лише російською, до речі, не дуже грамотно. І так мені від того недобре. Та й прізвище яке у нього – Кочур! І ось Ви усім нам являєте японця Гіроакі Куромію – велета духу, честі і справедливості. Він усім нам, як першокласникам, розповідає про наш український колись Донбас і як він докотився до нинішнього стану. Треба обов’язково перевидати книгу Куромії «Свобода і терор у Донбасі»? Хай би про це подбав віце-прем"єр Григорій Немиря, який написав передмову до цієї книги. Я б її надіслав Кочуру Григорію, щоб він читав та іншим розповідав правду про Донбас. Може б, тоді робітничий люд не голосував за регіоналів і комуністів.
  Те, що трапилося в Харкові у 1951 році, приголомшило мене, пропекло мою свідомість. Я не можу про це забути ні на одну мить. У тому, ще сталінському, році велика група студентів Харківського університету відмовилася складати екзамени російською мовою. За це 33 (!) із них були розстріляні, а 800 (!) – репресовані. Ось у який спосіб Харків ставав «русским городом». Саме так про це написав у своїй статті професор Львівського університету Василь Лизанчук. Я вірю в цей факт. Але є люди, яким подавай документи. Тому, пане Володимире, прошу Вас, якщо це можливо, – подайте депутатський запит начальникові СБУ Наливайченку щодо можливого володіння певними матеріалами цієї страшної події, а точніше злочину комуністів стосовно українців. Про цей злочин повинен знати і пам`ятати кожен громадянин України. Про нього слід заявити з трибуни Верховної Ради, щоб знав увесь білий світ. Може б тоді певні депутатські сили не порушували раз по раз питання про двомовність в Україні на законодавчому рівні.
  На завершення скажу таке: я глибоко вірю, що цей антиукраїнський шабаш, який нині гуляє по Україні, все одно закінчиться. Все-таки у нашій державі завдяки таким людям, як Ви, пане Володимире, розвиднюється, а значить світло переможе темряву. Вірю, що скоро в нашій країні стануть до праці свої, українські, Джеймси Мейси, Гіроакі Куромії і схожі на них титани духу, а отже, в Україні настане її світлий і вічний ДЕНЬ. Григорій Галабурда з Києва». Такий запит надішлю найближчими днями і озвучу відповідь Наливайченка у своїй програмі.
Михайло Костиря, з Києва. 
"Добрый день, уважаемый Владимир Александрович! Слушая Ваши емкие передачи о голодоморе и Донбассе, я не мог не написать Вам, ведь Донбасс – это моя вторая Родина, я давно хотел написать Вам как живой очевидец всех этих ужасов и страхов, но два года уже, как потерял зрение. Весной прошлого года я заменил хрусталик, то появилась возможность наконец-то написать. Вижу – и пишу! Извините, что на руском.
Родился я в 1927 году, хутор Вовча Купянского района. Этого хутора давно уже нет. У родителей нас было шестеро: девочек две и мальчиков четыре. Отец работал в колхозе зоотехником. Образования не имел, выходец из бедной крестьянской семьи. Весной 1932 года был осужден … за двух мертворожденных лошат. 
Просидев в Купянской тюрьме три года, отец там умер голодной смертью. Мама носила ему передачи, но они до него не доходили. В тюрьме тогда столько людей умирало от голода, что их просто складывали в сарай. Маме разрешили отца поискать, но все умершие были настолько одинаковые, что она его не смогла найти. Среди этих трупов некоторые еще шевелились. Где могила отца, мы так и не знаем. 
Наступили для нас жуткие дни. Мама, мой старший тринадцатилетний брат работали в колхозе, а я, пятилетний, ходил в детский сад в соседнее село. Как-то возвращаясь домой, я зашел в придорожное поле, рожь там была выше меня ростом, нарвал колосочков и принести их домой в пазухе. Дома мама сварила эти зерна в чугунке, где зернинка за зернинкою гонялась. Только успели мы это варево разлить по мисочкам, как появились каратели. Мы мисочки порассовывавали: кто в поддувайло, кто под кровать. Комиссия все нашла, слила в свою кастрюлю и унесла в контору. Разве этот факт не подтверждает то, что система работала на уничтожение населения Украины. 
Вскоре после того, как умер в тюрьме отец, мы похоронили мою сестру Надю. Урожай был собран, но людям от колхозного зерна не досталось ни грамма. Наступила зима. Чем кормить пятерых детей, чтобы они не умерли с голода? Мама после работы, по темноте, брала топор, лопату, торбу и шла в поле, разгребала снег вырубывала из мерзлой земли не везде собранную картошку и свеклу. Затем свеклу пекли на плите, а мерзлую и гнилую картошку варили. Топить было нечем, и мы, старшие дети, ходили в поле собирать бурьян. В колхозе тогда не было чем кормить лошадей, они подыхали, но резать их не разрешали, боялись ответственности. Их закапывали на скотомогильнике. Но наступала ночь, люди приходили туда, откапывали эти трупы и ели. И чтобы не было подозрения, что лошадей вырезали специально, то их начали обливать всякой химией, типа карболкой, но люди все-равно откапывали и ели. Помню, что от этих лошадиных кишок, требухи, сладкого перемерзшего буряка и гнилой картошки у меня были глисты до 20 см, выходили через рот. В нашем хуторе даже был случай, что мать зарубила своего уже взрослого сына и съела, не говоря уже о том, что поели всех кошек и собак. 
Мы начали пухнуть. Особенно я. Зимой 1933 года, в один день, умерли два брата, младше меня. А весной пришел черед старших. Старшему, Ване, тогда было 13 с половиной лет, сестре Тане – восемь с половиной, а мне – шесть. Чтобы не дать нам помереть, мама, прослышав, что в городе Славянске Донецкой области (тогда Сталинской), есть детские дома для детей-сирот, решила рискнуть нас отправить туда. И вот рано утром, пухлых, голодных, раздетых, без куска хлеба, вывела нас троих за село, показала, в каком направлении идти и благословила в далекий путь. Сейчас это расстояние на машине можно преодолеть за каких-то 2 часа, мы же шли тогда, наверное, месяца полтора. Ели весеннюю траву, какие-то листья, попрошайничали, рылись на помойках. Если ночь наставала в пути, то спали в старых скиртах соломы, в лисьих или волчьих норах. 
Однажды брат среди ночи поднял нас с сестрой и говорит, что ему очень страшно, видимо, близько волки. Мы пошли к селу, где с встретился сторож, он нас положил в конюшне. Утром узнаем, что в селе были волки и задрали лошонка. 
Вот так и добрались мы до города Славянска.
Несколько дней скитались по городу, по базару, по дворам. Однажды ночью подняла нас милиция и отвезла в приемник. О том, что наша мама жива, мы не говорили, а то нас бы отправили назад, на Харьковщину, на голодную смерть. Вот так мы и стали детдомовскими детьми. Мама, проводив нас в дорогу, пошла на станцию Кузеловка, оттуда, на товарных поездах, добралась до Лисичанска. Брат сбежал с детдома, добравшись домой, в Вовче, и узнав, что мамы нет, поехал на Донбасс ее искать. Ему, кстати, повезло. Они встретились. 
Таня в детдоме ходила в школу, и, научившись писать, написала письмо маме. Когда об этом узнали, сразу стало ясно, что мы – не сироты, и нас обоих отправили домой. Весной 1937 года из Словянска сопровождающий – горбатенький такой мужичок – привез нас из детдома и официально сдал в милицию Лисичанска, оттуда нас передали маме. Если честно, то встреча с мамой… это была ломка детской психики. За время жизни в детдоме я привык к няням и воспитателям в белых халатах, к дневному сну, времени занятий, врачебным проверкам и русскому языку. Встретила же нас замученная Женина-украинка в телогрейке, на ногах – бурки в шахтерских галошах, и оказалось, что это – НАША МАМА! Мы сели в телегу, усланную соломой, и уехали на хутор, который назывался «Нове життя». Это было бывшее панское имение – дом, в котором на тот момент жило 10 семей. В нашей комнатушечке – печка, столик, кровать и два стула, пол земляной, общая площадь вряд ли доходила до 9 квадратных метров. Наша мама была хорошей свинаркой, стахановкой. В то время это было очень почетно. Но днем и ночью она пропадала на свинарнике, за нами ей некогда было смотреть.
Мы с мамой и сестрой военные тяжелые годы переживали втроем. В начале войны была эвакуация скота за реку Донец. Затем ходили копать пехотные траншеи по склонах и шпылях сел. Несмотря на мои 14 лет, столько пришлось перекопать. В октябре 1941 года наша территория уже была оккупирована. Но в ноябре немцев потеснили, и линия фронта переместилась к железной дороге Красный Лиман, в 7-10 километрах от нас. В нашем хуторе находился саперный батальон, а в нашей однокомнатной квартире находился его штаб. Нас было три человека и штабистов пять человек – комиссар, комбат, политрук, писарь – я их до сих пор помню! Так мы с ними прожили 8 месяцев до летних наступлений немцев в июле 1942 года. Нас должны были эвакуировать всем хутором в Саратовскую область, откуда местных жителей-немцев вывезли на север. Но на подводах нас успели только вывезти за Донец, а на окраине Северодонецка выгрузили. Через сутки кольцо немцы замкнули, и мы видели, как тысячи наших солдат попали в плен, и их гнали в Лисичанск, в лагеря. 
Мы были в оккупации с июля 1942 года по сентябрь 1943года. Полицаи гоняли ночью молодежь к линии фронта копать по правому берегу Донца для немцев блиндажи. Наша территория переходила по несколько раз из рук в руки, отступая, немцы наш хутор сожгли, и больше он так никогда и не восстанавливался, мы долго жили в землянках. В марте 1943 года был сильный ночной бой в районе трех сел, сотни трупов наших бойцов остались на поле боя и ни одного немца. Видимо, немцы, отступая, забрали своих. Несколько дней хоронили убитых солдат мы – мальчики и женщины. Трупы свозили на санях лошадками или несли вручную в Мышарово, где женщины очистили от снега две силосные ямы, и там всех их и закапывали. 
После войны я окончил Лисичанский горный техникум, работал на шахтах Луганщины. А потом уехал на Север, на шахты «Воркутауголь», где насмотрелся на каторжную работу и жизнь политзаключенных ГУЛАГа, РечЛАГа, ВоркутЛАГа, так как непосредственно работал с ними. Видел их ужасный быт, жалкое питание, каторжный труд. На моих глазах прошел сталинский режим, смерть Сталина и перемены после этого. Основная масса заключенных и поселенцев были украинцы из Западных областей Украины, много из Прибалтики, немцы пленные и немцы из Поволжья, китайцы и турки, получившие политубежища в Союзе как коммунисты, но которых в начале войны было решено изолировать. Были заключенные по «Шахтинскому делу», отсидевшие по 20-25 лет.
Несмотря на огромную обиду, искалеченное детство, потерю отца, невинно осужденного, и смерть в нашей семье троих детей во время голодомора 1932-33 годов, мы, оставшиеся в живых, вопреки смыслу, всеравно были "идейными", вступали в партию, но главное – были тружениками, полезными для Украины, которую всегда любили. 
У меня – трое детей, пять внуков и пять правнуков, и дай им, Бог, жить во благо Украины.
Извините еще раз за русский язык. 
Михайло Костиря, місто Київ".
Ось таку ще одну главу дописав до книги Гіроакі Куромії "Свобода і терор у Донбасі" Михайло Костиря, кореневий донбасянин, який є уособленням трагічного парадоксу кількох українських поколінь. Цей парадокс полягає в тому, у чому чесно зізнається автор листа: сталінські посіпаки його батька закатували у в’язниці. Ні за що. Братів і сестер виморили штучним голодомором. Перед його очима пройшли тисячі насправді ні в чому не винуватих жертв жорстокого більшовицького режиму у Воркутинському Гулазі, а він, як і мільйони інших українців, затамувавши образи, заглушуючи голос пам’яті, ставали "ідейними". Ні, це не докір. Ще раз повторюю – трагічний парадокс нашого терпіння. 
Сьогодні свободу і Україну ми не віддамо нікому, братове.